Стихи о подвигах отцов


БЫЛА НАША ЮНОСТЬ СУРОВОЙ

Да, была наша юность суровой, 
Беспощадной была и крутой. 
Незаметно проносятся годы, 
Не задержишь:, не. крикнешь: «Постой» 
Полыхало над Родиной горе, 
На дыбы жизнь взметнулась, как конь,
О любви не допев своих песен, 
Наша юность шагнула в огонь. 
Ничего ее нету дороже, 
Если б вдруг возвратилась она,
Я б в походе ее снова прожил —
Мне другая судьба не нужна... 
Зрелость наша не дремлет в уюте — 
Шаг .печатаю в общем строю
И со злом бой упорный,, нелегкий.

 

Не жалея «патронов» веду.
Не могу поступать я иначе.
Пока сердце солдата стучит.
«До последнего вздоха сражаться!» —
Властно память о прошлом кричит.
Все, что други мои завещали,
Погибая за "Родину-мать,
Все, что знамя победы впитало,
Молодым тороплюсь передать.
Пусть они покоряют вершины,
Добиваясь побед трудовых,
Но героев труда прославляя,
Не забудем имен дорогих.
И когда в круговерти кипучей
Вдруг окопный проявится след.
Помолчав, внук задумчиво скажет: 
«Здесь когда-то сражался мой дед».

А. ЦВЕТКОВ, участник освобождения

 района от немецких оккупантов.


На скале,
что ветрами сточена,
Где безмолвие,
снег и грусть.
Нацарапано крупным почерком;
«Не забуду тебя, Эльбрус!»
Может, то фронтовик седеющий.
Вспоминая бои в горах,
На заре, как стяг пламенеющий,
Вывел буквы на темных камнях.

И. ПАСТУХОВ,

ОТЦЫ

Со старых фотографий молодые
Глядят чуть-чуть похожие на нас,
Сегодня в большинстве своем седые,
Давным-давно ушедшие в запас.
Их зори были зорями бессмертья,
Горячим был мороз в кровавый снег.
Там, где порой не удержаться смерти.
Смог выстоять советский человек.
Все это трудно передать словами,
Вое это надо сердцем пережить...
Гордиться мало нашими отцами,
Отцами также надо дорожить

Н. КАЛАБУШКИН.



КАСКА

В крутом яру за перелеском,
Где маки яркие цвели.
Пробитую осколком каску
Мальчишки по весне нашли.
Умолкли сразу смех и споры,
Притих шумливый ветерок,
Когда они ее торжественно
Несли на ближний бугорок.
Где обелиск стоит сурово,
Как веха грозовых годов,
Ее в молчанья опустили
На скатерть красную цветов-
Клонились маки низко-низко.
Им нет ни края, ни числа...
Пусть каска не спасла солдата,
Она ребят этих спасла.

М. ЛУКИНОВ

 

ГЕРОЙ

Кто так бесстрашно в осеннюю ночь
Машину ведет во всю ее мощь?
 Это летчик Кашуба приказ получил,
Пробирается смело во вражеский тыл.
До места заданья еще далеко,
 А враг среди туч нащупал его,
Грохочут зенитки, трещит пулемет,
Но летчик спокойно машину ведет.
Рвутся снаряды, гул без конца,
Пули, осколки и лава свинца,
Вокруг самолета дым и огонь.
Нервно зафыркал летающий «конь».

 Прострелен на вылет бензиновый бак
Осколком снаряда фашистских собак.

У Павла Кашубы не дрогнула бровь,
Спокойные нервы и сердце;, и кровь.
Он снизил машину на бреющий лет,
И скрылся за копны его самолет.
А ночью добрался герой до своих.
Погиб самолет, но он цели достиг.
От главного штаба вручен был приказ,
Доставлен он точно в назначенный час.
Красная Армия выиграла бой.
Спасибо за. службу, советский герой.

А. БАРДИН.

 

НЕ ЗАБЫТЬ

Летит наш век неугомонный,
Все дальше страшные те дни,
Когда мальчишка полусонный
Остался на плацу один...
Отец, подтянутый и стройный,
Сквозь едкий дым бежал к крыльцу.
А дом горел, и ясно было,
Что не успеть уже отцу.
А в доме мама и братишка.
Отец ногою вышиб дверь.
Кричит испуганный мальчишка: —
— Скорее все «о мне теперь!..
Еще вчера отец со взводом .
Здесь шаг печатал, песни пел...
Мальчонка будет думать годы:
Успел он или не успел?
Кругом земля тряслась от взрывов,
Снаряды с воем били в цель.
И капитан с плечом пробитым
С трудом втащил мальчонку в щель.

От страха смех забыв и шалость,
Он кулачками трет глаза,
И с кровью воина смешалась
Мальчишки горькая слеза.
И в черные минуты эти,
Когда горело все окрест,
Из ада вырванные дети
Горящий покидали Брест,..
А дальше — толчея вокзалов,
Мельканье верст, мельканье дней...
Страна Советская спасала
Богатство главное — детей.
Им все Россия заменила:
Отца и мать, семью и дом,
Спасла, согрела, накормила,
Заботой окружив детдом.
И мне, седеющему рано,
Не позабыть,, не позабыть
Россию, павших ветеранов,
Мне давших счастье
                    — счастье жить.

А. ЛАРИОНОВ.



ВСЯ ПЕЧАЛЬ МОЯ НА ДОРОГЕ ТОН

Выйду, выйду
За околицу,
Огляжу я
Степь раздольную,
Степь раздольную,
Неоглядную.
Из-за край-земли
Глянько солнышко,
Красно солнышко
Поднимается.
Свежей-свежею,
Чистой-чистою
День росой-слезой
Умывается.
Но не радуюсь
Той красе земной.
На дорогу-путь
Все гляжу с тоской.
На дороге той скорбь
             —
печаль моя,
Вез конца она, 
Неизбывная. 

Помню братика 
Провожала, я 
В путь-дороженьку 
На войну с врагом.
«Не кручинься ты,
Свет-сестреночка,
Разобьем его,
Врага лютого.
Врага лютого.
да свирепого.
Разобьем, придем
В дом с победою!»
Кисет новенький,
Шелком вышитый
Подарила я
Братцу милому —
Память верную
Да нетленную
О родной земле,
Отце-матери.
Вышивала я
С серпом-молотом.
С красной звездочкой
Посрединочке –

По краям легли

 Незабудочки —

 Знаки верности,

знаки памяти. 

Только раз пришла

Весть от братика.

Он писал ее

Средь камней сырых,

 На развалинах града славного,

Града славного 

Сталинградского... 

Письмо-весточка

 Да без адреса.

Уж куда писать

Брату милому,

Не отписано.

 На какую часть —

Я б поведала,

Рассказала б все.

 Как мой муж погиб,

 А меня силком

Под прикладами

 Гнали в плен -чужой

На неметчину...

Дитя малое

 Из рук вырвали

Да в канаву, в грязь,

Его бросили...

 Ночью темною

убежала я.

По кустам-тернам 

Пробиралася,

 По ярам-долам,

Словно зверь какой,

 По земле моей

Шла одна домой...

Ранним утречком.
На рассвете дня
 В окно стукнули.
Разбудив меня.
И подали мне
Голубой пакет.

А внутри его 

Закровавленный
Щелком вышитый
С серпом-молотом,

С красной звездочкой 
Талисман:кисёт,

 А в записочке,

В той, что в нем была. 
Черной строчечной
Все прописано,
Как погиб мой брат
На развалинах
Града славного 
Сталинградского...
На дорогу-путь
 Все смотрю с тоской,
На дороге той вся ,

печаль-моя.
 Без конца она, 
Неизбывная...

 М. БАРКОВА.

 



ДА, ЭТО БЫЛО

Земля воронками изрыта

Как будто оспою лицо.

Земля окопами изрыта.

 Ложится пыль росой на травы,

Земля засеяна свинцом.

И воздух гарью опьянен —

Идет тяжелый бой неравный

Без перерыва, ночью, днем.

Ряды защитников редеют:

Друзей уносят в медсанбат...

Да, это было!

 Это было!

Об этом раны говорят.

Об этом в памяти навечно

 Остались жесткие слова...

А над землею, над землею

Плывет, как знамя, синева.

 

А. ЖУЧЕНКО,

пенсионер.


ПОКЛОН РОВЕСНИКУ

Туман над полем бел, как молоко.
Но сквозь него я вижу далеко...
Здесь в сорок третьем на седом кургане
Ровесник мой вел первый бой с врагами.
 В свинцовом вое, пороховом дыму
 Как было ему трудно одному!
Но он прикрыл друзей своих отход.
Враг остановлен, не прошел вперед...
Я прихожу сюда, и в тишине
Мне слышится, как травы шепчут мне:
«Здесь до конца стоял ровесник твой —
Поклон ему земной. Поклон земной».

                                     М. ЛУКННОВ.


ЗАЖИГАЛКА

Сам я не курящий. Пробовал в юношеские годы курить табак, но как-то не смог привыкнуть к этому зелью. С годами перестал даже об этом думать. Но вот когда вижу, как прикуривают от зажигалки, то всегда вспоминаю случай во­енного времени.

Жили мы тогда в селе Султан. Зима сорок второго выдалась морозной и метельной. В ян­варе через село в спешном порядке начали отступать немцы. Мы, мальчишки, тайком от родителей бегали смотреть, «как они суетятся. Сначала нам боязно было видеть их страшные лица, слушать непонятную лающую речь,. Но постепенно привыкли, стали над ними посмеи­ваться, как они мерзнут на наших морозах.

Чаще всего мы собирались у сапожника деда Семена. Он любил нас, мальчишек. И нам было интересно с ним.

В его доме жили фрицы, а во дворе стояла грузовая машина. Запомнился один, лысоватый и хвастливый. Бывало, сидят в машине и сосет конфеты. Ломанет кого -нибудь из нас, протя­нет лакомство, только захочешь взять, а он раз — себе в рот и скалит свои кривые зубы: сме­ется. Больше всего мы его ненавидили. Не скрывал ненависти и дед Семен.

Однажды сидел он в хате за своим сапожным ремеслом. Решил, передохнуть. Взял кисет и начал сворачивать цигарку. А немец тут как тут —

протягивает ему папиросы. Дед, ничего не говоря, отвел их в сторону и взял самокрутку в рот.

Немец выхватил блестящую зажигалку (их У нас называли бензинками), щелкнул несколько раз и сует деду огонек. Тот небрежно, будто не замечая дунул на нее и полез в карман за сво­ей «катюшей» (так в честь знаменитых «катюш » называли тогда огниво-кресало).

Немец снова щелкнул. Дед снова дунул.

Не торопясь он приложил ватку к кремню и ударил по краю кусочком плоского напильника. Мелькнула искра — и вата задымилась.

Дед сунул под нос фрицу тлеющую «зажи­галку» и сказал: «На, дуй, паршивец!»

Немец, ничего не понимая, дунул на тлею­щую вату. Она стала разгораться. Дунул силь­ней. Она сильнее горит.

Посмотрел дед Семен на него и говорит: «Вот видишь, фриц, на твою технику дунул — она сразу потухла. А на мою дуй хоть лопни — не погасишь, только сильнее горит. Вы со сво­им Гитлером раздули огонь. Теперь Красная Армия так дунет — ничего от вас не останется. А Россия будет жить. Вот так-то....»

Более сорока лет прошло. Но до сих пор я хорошо помню деда Семена и ею ответ хваст­ливому немцу.

Н. СПИВАК.

 

МНЕ СНИТСЯ ДО СИХ ПОР...

Изранена, как оспою лицо, земля:

Следы от бомб, от мин и от снарядов. 

Пытаюсь ущепнуть  себя: а жив ли я

И друг, что шел всегда со мною рядом?

Зияет развороченный окоп,

 На дна, как пламя, лужа крови,

 А в луже — друга кирзовый сапог

И часть  руки — от локтя-до ладони.

 Меня знобит: был друг и друга нет

И никогда теперь уже не будет.

 Для матери —

погаснет солнца свет,

 Хотя его до смерти не забудет.

«Вперед!  К Днепру!»—

Командует комбат.

Цепь напряглась.

Стала стальной пружиной —

 За гибель друга и за его мать

Врага коварного повергла,

сокрушила.

Прошли года,

но снится мне окоп,

На дне его, как пламя,

лужа крови,

 А в луже — друга кирзовый сапог 

И часть руки —

от локтя до ладони.

 

Т. ПАРХАЧЕВ.

 

  

 ПЛАМЯ СУДЬБЫ

Пламя далекой

смертельной судьбы...

Дни отступленья.

Крестами — дороги.

Медное горло военной трубы

 Песню выводит извечной тревоги.

Падая в рост, вы прогнали врага.

А до рейхстага ведь было неблизко...

Рвутся до неба метели-снега,

Словно в атаку идут обелиски!..

 

*    *    *

Там, где нас хоронили —

Отблеск алой звезды...

К вашей братской могиле

Сестры носят цветы...

Но...

Взлетают ракеты.

Бомбы рвут тишину.

 Неужель за все это

 Мы ломали-войну?

А. ТРИЛИСОВ.


 

ПУСТЬ НЕ ЗНАЕТ ТРЕВОГ

Степь. Волнуется она под легким летним ветром. Бьются зеленые волны в берега черных полей, откатываются и вновь идут в наступле­ние. По низинкам — миражные озера, а по горизонту — бесконечно течет такая же река.

Красота-то какая, — восхищенно говорит мой спутник. —  Здесь только и увидишь такое.

Мы неторопливо идем к каналу. Набегающий ветерок бросает в лицо прохладой, запахами свежей воды.

Вдруг из-под самых ног у нас вылетает жа­воронок и, будто подстреленный, падает в двух- трех шагах. Потом снова взлетает и снова падает.

             Стойте,стойте,— просяще и тихо говорит слесарь,— Обойдем это место сторонкой.

Я не стал возражать, хотя и не совсем его понял. Уже на берегу канала, когда были раз­ложены рыболовные снасти, мой спутник (звали его Иван Петрович) повернулся ко мне и не то спрашивая, не то оправдываясь, произнес:

От гнезда уводила...— Потом тихо добавил, — А я видел совсем другое.

Я чувствовал: всколыхнула что-то в глубине души Ивана Петровича эта серая птичка, но спросить не решался, втайне надеясь, что он расскажет сам. И не ошибся.

Сам я не из этих мест. Пришлый я. После войны попал в город, да и осел.

В сорок третьем мне было всего пять лет. Отец воевал, где, я тогда совсем не понимал. Жил с матерью в деревне. Небольшую, затерянную в лесу, ее, казалось, никогда и не найдут немцы. Но они нашли. Посадили своего старосту, оста­вили полицаев. Наведывались дважды в неделю. Уже после я узнал, что многие женщины пекли для партизан хлеб, что староста помогал пере­правлять его.

Однажды это, помню, было осенью, немцы примчались в село на грузовиках и начали обла­ву. Кого искали, я не знаю. Испуганная мать вскочила в комнату, быстро одела меня, и мы побежали в лес. Я слышал лай собак, мне хоте­лось посмотреть, что делается в селе, но мать упрямо тащила меня. Когда я совсем устал, она взяла меня на руки.

Через время мать остановилась, прислушалась и догадалась (это понял значительно позже), что собаки идут по следу.

Она подвела меня к копне, разрыла сено, по­садила меня внутрь: «Сиди, сынок, сиди и не плач. Я тебя очень прошу,— по щекам ее текли слезы,— молчи: что бы со мной ни случилось, ты должен жить. Прощай.

Она забросала меня сеном, оставив лишь не­большое отверстие, чтобы можно было дышать. В него я увидел, как она уходила, но не лесом, а открытым пригорком. Лай приближался. Вскоре он был уже рядом.

Немцы увидели мать и бросились за нею хотя овчарки тянулись к копне, где сидел я. Потом они снова взяли след. Их отпустили.

Мне стало страшно. Я едва не выскочил и не побежал следом. А мать петляла между копнами, падала, поднималась и снова бежала. Я видел ее маленькой и беззащитной.

Собаки настигли ее. Она отталкивала их ру­ками и продолжала уходить все дальше от меня. Потом...

Он помолчал. Повернулся ко мне, глянул по­влажневшими глазами и будто извиняясь сказал:

Выпорхнул, упал жаворонок, а мне — будто мать Моя  убегает, падает, уводит беду от меня серой птицей. Сколько лет прошло, а забыть не' могу. И не забуду: такое не забывается.

Иван Петрович умолк. Проверил свои удочки.

Где-то над нами в синем-синем небе качнулась и поплыла звонкая трель.

Поет, — глядя вверх, сказал Иван Петровиче — Пусть поет и не знает тревог.

Н. ОРЕХОВ.


       ПОБЕДА

Разносится снова и снова
В лучах негасимого света
Короткое слово, волшебное слово,
 Великое слово — ПОБЕДА!
И вновь оживают виденья,
И кто-то сквозь грозы идет
Вокруг уничтожить мученья.
Избавить от плена народ.
Под дымом, под гарью пожарищ
Под стоны разбитой земли
С тобою, мой верный товарищ,
 Мы к цели торжественной шли...
Земля майским солнцем согрета,
И снова в эфире звучит
Могучее слово — ПОБЕДА!
Оно над планетой летит.

 

Е. ПРОКОПЕНКО.

ПОБЕДИТЕЛИ

Май.
Цветенье.
Конец войне.
С фронта шел солдат,
         как с работы:
В гимнастерке.
        пропахшей потом,
С солью,   
 выступившей
 на спине.

Приколола ночь
                 черный полог

К небу кнопками
            ярких звезд.
Запах крови
        и залах пороха
Воин с фронта домой принес.
Отдыхают большие руки,
Спит солдат,
                устав на войне.
Только бродят ночные звуки
В отвоеванной тишине.
А на утро проснутся рано.
Каждый в дело свое влюблен:
грозных лет ветераны,
Оба в шрамах —
                        Земля и Он.

В. ПОЛЯКОВ.


О ЧЕМ ШУМЯТ БЕРЕЗЫ

Шумят листвой березы у дороги.

О чем шумят?. 

Я не могу понять.

Кругом весна.

На сердце нет тревоги,

 И радости огромной не унять.

О чем шумят

березы у дороги?

 Быть, может, знает
Та седая мать,

Которая к ним

Тридцать лет выходит

С войны сыночка милого встречать.

В уставшем сердце

Все ещё надежда.

Что сын живой.

Что он еще придет.

И в летний день

У этих вот березок

Обнимет мать и

И к  дому уведет... .

Шумят листвой

     березы у дороги..

Их шелест,

словно грустные слова:

«Не возвратится

к дереву родному

Оборванная бурею листва»



ВСТРЕЧА

У могилы, стоя на коленях,

 Мать-старушка сыну говорит:

— Мой сынок., ты видишь

 за селеньем

Утро алым пламенем горит.

 Мой сынок, рожок ты слышишь

ранний,

Росных трав веселый перезвон.

 Мой родной, послушай

эту песню.

Прогони прочь

свой тяжелый сон.

Мой сынок, распрямь

крутые плечи,

Землю отряхни с своей груди,

 Выйди крашу солнышку навстречу,

На простор бескрайний

погляди...

Над полями поднималось солнце,

Разливая золотистый сеет.

Мать-старушка говорила с сыном

Через тридцать с лишним долгих лет.

С. ГРИГОРЕНКО»

Comments